- Хэндэ хох!
Два немца повели их в огород на расстрел. Они шли мимо капустных грядок, и Василий вдруг начал громко шептать молитву – единственную, которую знал – "Отче наш”.
- Schweigen ! (Молчать!) – прозвучало сзади.
Это было последнее, что он услышал от конвоиров. Следом прогремел взрыв: то ли немцы не заметили свою же мину, то ли она прилетела с нашей стороны, а Господь направил её полёт… Конвоиров разнесло в клочки, а два друга уже через десяток минут были в своей траншее.
До конца жизни Василий Гаврилович, не чуравшийся крепкого словца, так доконца и не поверив в Бога, всё-таки избегал в виртуозном шоферском матерке помянуть Господа и Божью Матерь.
Сохранившееся письмо от товарища, посланное Василию Гавриловичу в марте 1950 года (к сожалению, подпись неразборчива!), касается ещё одного боевого эпизода того военного периода. "Здравствуй, дорогой товарищ и фронтовой друг Василий Гаврилович! Вчера я получил от тебя письмо, которому был очень рад.
Василий! Ты просто не можешь себе представить, какую радость я испытываю, когда получаю от тебя письмо. Когда читаю твои письма, то мне кажется обратно Венгрия. Обратно мне мерещится железная дорога вблизи деревни Поткы и город Секешфехервар, та воронка, где ты мне делал перевязку, и тебя два раза ударило осколком в каску, когда мы вдвоём лежали в воронке, и по нам немцы вели сумасшедший миномётный огонь…”
Василий Гаврилович брал Вену, закончил войну в Австрии, где наши войска вышли навстречу союзникам. Закончилась война, но не служба. До 1950 года гонялся за бендеровцами по Западной Украине. В этой сумасшедшей жизни ему всё-таки необычайно везло. Однажды, во время рядовой поездки за дровами, его машину захватила группа "зелёных братьев”. Василия и старшего машины разоружили, отобрали документы, сняли сапоги, одёжку и повели в сторонку - на распыл. На его счастье, среди бандюков оказался брат девицы, которую Василий однажды спас от гибели. Очевидно, девка тайком показала братцу своего спасителя, и он запомнил его. Кончилось тем, что напарника расстреляли на глазах Морозова, а его самого отпустили с миром, конфисковав машину с дровами.
Демобилизовавшись, вернулся на родину и поселился в городе Шахты, куда перевёз всю родню, работал водителем, женился на 19-летней Ксении Поповой. Родные отговаривали: на что тебе сирота, надо брать невесту из крепкой семьи, чтоб знала, как дом вести и чтобы у неё за душой что-то было. Василий Гаврилович поступил по-своему.
Отец Ксении, Андрей Романович, рано овдовел. Когда маленькой Ксюше было три года, а братишке Пете полтора, умерла их мама, Анна Антоновна, от заражения крови. Через год умерла и бабушка по отцу – Вера Ферапонтовна, и остались они на руках у отца, Андрея Романовича Попова, горнорабочего шахты имени Артёма города Шахты. Оставшись вдовцом в 25 лет, он продолжал работать в шахте, порой сутками не видя детей. Взял для детей мачеху, у которой была своя дочка. На фронт был призван с первых дней войны, несмотря на возраст (32 года) и двух детей на руках. Вскоре попал в плен под Шепетовкой и был расстрелян за попытку бежать. В десятилетнем возрасте Ксения с младшим братом Петькой оказались "под немцем”, на оккупированной территории, в поселке Артём. Что такое оккупация, она запомнила на всю жизнь.
Жили они около железной дороги, ветка которой вела на ГРЭС имени Артёма, и каждый день наблюдали жуткую картину, как измождённые русские пленные, выбиваясь из последних сил, толкали гружёные углём вагоны. Конвоиры злобно забавлялись, приклады их ходили по спинам "нерадивых” доходяг, заходились в хрипе рвавшиеся с поводков овчарки. Посельчане искали глазами "доброго” конвоира, который бы отвернулся, когда они бросали несчастным что-нибудь из съестного… На всю жизнь Ксения Андреевна запомнила случай, когда она бросила пленному кусочек хлеба, а он поймал, да не удержал. Кусочек подхватил другой пленный - и тут же съел его. И как рыдал потом неудачник, крича, что "это моя часточка, это мне бросили!” Потрясла беззащитность и раздавленность взрослого мужика, доведенного до такого состояния... До сих пор она не переносит немецкую речь - таков оказался шок от пережитого в оккупации. Когда по телевидению шёл сериал "Освобождение” и на экране появлялись немцы из военной хроники или актёр Фриц Дитц, великолепно сыгравший роль Гитлера, её начинало буквально колотить, и она выскакивала из дому, чтоб дать волю слезам и успокоиться.
После того, как немцев отогнали, мачеха отправила их в детский дом на север области - в Миллеровский район. Разорённая земля, голодное время, холодная зима... Ксения написала тёткам в Шахты, умоляя забрать её с братом к себе, не зная, дойдёт ли письмо. Спасибо почте - письмо дошло. Одна из тёток, жена двоюродного брата отца, писала, что взяла б их обоих, но уж шибко голодно в Шахтах, и коль Петька помладше, пусть пока остается в детдоме, а ты, если сможешь, приезжай. Детдомовское начальство, конечно же, сразу пошло навстречу: дети и без того голодают, а тут представился случай избавиться от лишнего едока. Ксению отвезли на вокзал, определили взрослого попутчика, попросив его ссадить девчонку на станции Шахты. Мужичок просьбу выполнил. Ранней весной, в разбитых туфлях и пальтишке "на рыбьем меху”, она километров пятнадцать пробрела по разбросанному горняцкому поселку. Непонятно, каким чутьём она руководствовалась, но тёткин дом нашла. Её оттёрли, обогрели и... дали маленький кусочек хлеба. Она не смела попросить еще, но тетка подавила жалость к племяннице и покормила её только утром, зная, что изголодавшейся девчонке плотный ужин - смерть.
Старинный город Шахты, бывший Александровск-Грушевск, уже тогда занимал огромную площадь и представлял собой сросшиеся одноэтажные посёлки, возникшие вокруг угольных шахт. Первые антрациты и полуантрациты были обнаружены здесь, когда на карте Земель Всевеликого Войска Донского ещё никакого города не было, а значилась лишь небольшая казачья станица Грушевка. С постройки на юге России сети железных дорог (середина Х I Х века) началась и промышленная разработка угольных залежей. Уголь поступал на местные металлургиче ские заводы и южные железные дороги, а также на черноморские пароходы, на свеклосахарные и другие заводы юга России. С ростом российской промышленности всё больше возрастала потребность в донецком угле, шахты росли, получали своё название. От названия шахты получал своё имя и поселок, где селились шахтёры. Первым рудником стал Парамоновский - от фамилии купца Парамонова, который в 1868 году добыл первую партию угля, положив начало новому посёлку. Множество их выросло уже в советское время: посёлок Артём (шахта имени товарища Артёма), Октябрьский (шахта "Октябрьская”), Пролетарский (шахта "Пролетарская”), Азовский (шахта "Ново-Азовская”), ХХ лет РККА (одноименная шахта) - и так далее.
На западе ещё продолжалась бои, а на освобожденной от немцев территории вовсю шла восстановительная работа. Страна нуждалась в угле как никогда остро, поэтому с фронта стали отзывать инженеров, проходчиков, других специалистов-горняков. Взорванные и затопленные шахты надо было срочно пускать - требовались шахтёрские рабочие руки. Поскольку их не хватало катастрофически (не каждого ещё и заманишь под землю!), то кадровики при приёме на работу закрывали глаза на биографию прибывшего - лишь бы работал. Тогда-то наряду с законопослушными гражданами в Шахты косяком хлынул поток уголовников. После какой-нибудь Инты или Воркуты они попадали в райское место не только в смысле климата: получали настоящую, а не липовую "ксиву” и становились представителями уважаемого рабочего класса, обзаводились жильём и оружием - его на только что освобожденной территории было как на хорошем воинском складе, у которого двери без замков; не последним стоял вопрос - что красть и кого грабить: опасный труд шахтёра во все времена оплачивался выше другого. Идеальным местом укрывания от Закона стали Шахты для убийц, воров-рецидивистов, бывших полицаев. Сами за себя говорят названия послевоенных посёлков - Блюевка, Растащиловка, Бандовка...
В такую милую обстановку и попала юная Ксения Андреевна. И Бог знает, как сложилась бы её судьба, если б здесь, на строительстве первого послевоенного роддома в поселке Артём, её не повстречал в 1950 году геройский казак, фронтовик, красавец Василий Гаврилович Морозов. Построил дом, распахал огород – зажили станичным бытом. Как уже было сказано, он потянул за собой всю родню, вызвал из разных мест фронтовых друзей - и выросла едва ли не целая улица, где жили сплошь Морозовы и их сородичи.
В 1951 году у Морозовых родилась дочь Лидия, а ещё через четыре года - сын Виктор. В 1961 году произошло несчастье: в автомобильной катастрофе погиб Иван Коцюба - муж Антонины Гавриловны, сестры Василия, а вскоре умерла и она сама. Их сына Алексея Морозовы забрали к себе третьим ребенком.
Василий Гаврилович Морозов умер от инсульта в 1985 году – в год 40-летия Победы, немного не дожив до своего 60-летнего юбилея. Символично, что перед кончиной он успел построить новый дом, но в нем не прожил и дня, оставив его жене и потомкам. В новом доме героя-казака лишь отпевали, поскольку огромных размеров гроб в старой хате не поместился.
Жена его сына Виктора Наталья Анатольевна (в девичестве Синицына) родила дочь Юлию и сына Алексея. Казачий род Морозовых есть кому продолжать. Есть, кстати, кому продолжить и род Синицыных: дочь вышла замуж... и стала Синицыной Юлией Викторовной. Родила сына Стёпку. Вот уж и Стёпке пять лет, а у Виктора Васильевича позади серебряная свадьба. Жизнь не замерла.
Казачьему роду нет переводу!
